Всевидящее око
~ 1 ~

© Павлычева М.Л., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается А. Дж.


Скорбь по усопшим – единственная скорбь, с которой мы не желаем расстаться.

Вашингтон Ирвинг «Сельские похороны»

Меж черкесских садов благодатных,
           У ручья, что испятнан луной,
           У ручья, что расколот луной,
Атенейские[1] девы внезапно
           Ниц упали одна за одной.
Там скорбела навзрыд Леонора,
           Содрогалась от воплей она.
И взяла меня в плен очень скоро
           Диких глаз ее голубизна,
           Эта бледная голубизна[2].


Завещание Гаса Лэндора

19 апреля 1831 года

Через два-три часа… Трудновато определить… Наверняка через три или самое большее через четыре… Короче говоря, не позже чем через четыре часа я буду мертв.

Я говорю об этом, потому что появилась возможность увидеть вещи под другим углом. В последнее время, к примеру, меня стали интересовать мои пальцы. А также – немного покосившаяся самая нижняя планка в жалюзи. И побег глицинии, что за окном, – он растет в сторону от основного стебля и болтается, как веревка на виселице. Раньше я этого не замечал. Есть и еще кое-что: прошлое надвигается со всей мощью настоящего. Все люди, что окружали меня, разве они не толпятся вокруг? Интересно, что мешает им сталкиваться лбами? Вон, у очага, олдермен из Гудзон-парка; рядом с ним моя жена в фартуке, она ссыпает золу в банку. А кто это наблюдает за ней? Да это мой лабрадор-ретривер. Дальше по коридору моя мать – она никогда не переступала порог этого дома: умерла, когда мне еще не было двенадцати, – гладит мой выходной костюм.

Что любопытно – ни один из гостей не заговаривает с другими. Они строго придерживаются этикета, и я не в силах изменить правила.

Правда, должен отметить, не все следуют правилам. В течение последнего часа мое ухо терзал – по сути, рвал на части – некто Клодиус Фут. Пятнадцать лет назад я арестовал его за ограбление почты Рочестера. Какая несправедливость: у него было трое свидетелей, которые клялись, что в тот момент он грабил почту Балтимора… Фут тогда пришел в ярость, вышел под залог, исчез из города, вернулся полгода спустя и, помешавшись из-за холеры, бросился под колеса пролетки. Болтал до смертного порога. И сейчас все еще болтает.

О, это целая толпа, вот что я скажу. Я то обращаю на нее внимание, то нет – в зависимости от настроения, в зависимости от угла, под которым солнечный свет падает в комнату. Должен признать, что иногда мне хотелось бы побольше общаться с живыми, но в последнее время они приходят все реже. Пэтси больше не появляется… Профессор Папайя сейчас в Гаване, измеряет тамошние головы… А что до… него… Ради чего ему возвращаться сюда? Я могу звать его только мысленно, и как только это делаю, я начинаю слышать наши беседы. Сегодня вечером, например, мы обсуждали душу. Я не убежден, что она у меня есть; он же считает наоборот. Было бы забавно и дальше слушать его рассуждения, если б он не был так ужасно серьезен. C другой стороны, никто никогда не давил на меня в этом вопросе, даже собственный отец (пресвитерианский[3] проповедник, он был слишком занят душами своей паствы, чтобы грубым ботинком наступать на мою). Снова и снова я говорил: «Ну, может, вы и правы». От этого он только сильнее распалялся. Заявлял мне, что я ухожу от темы, требуя эмпирического подтверждения. А я спрашивал: «В отсутствие такового подтверждения что еще я могу ответить, кроме “Может, вы и правы”?» Так мы и ходили по кругу, пока однажды он не сказал: «Мистер Лэндор, придет время, когда ваша душа обернется и окажется с вами лицом к лицу в самом эмпирическом виде: когда будет отлетать от вас. Вы будете цепляться за нее, но тщетно! Так разглядите же ее сейчас, как она расправляет орлиные крылья в своем диком гнезде».

М-да, он такой фантазер… Совершенно невоздержанный притом. Что до меня, то я всегда предпочитал факты метафизике. Надежные, простые и твердые факты. Именно факты и выводы и станут основой этой истории. Потому что они стали основой истории моей жизни.

Однажды ночью, через год после моей отставки, дочь услышала, как я разговариваю во сне, – она вошла и обнаружила, что я допрашиваю подозреваемого, который уже двадцать лет как мертв. «Угол не обтешешь, – говорил я. – Вы же понимаете это, мистер Пирс». Тот тип расчленил тело своей жены и скормил его по кускам стае сторожевых псов на складе в Баттери. В моем сне его глаза покраснели от стыда; он очень сожалел о том, что отнимает у меня время. Помню, я сказал ему: «Если это не вы, то должен быть кто-то другой».

В общем, именно тот сон и заставил меня увидеть: от призвания никуда не денешься. Можно спрятаться в Гудзонские горы, можно отгородиться книгами, цифрами и тросточками для прогулок… работа все равно найдет тебя.

Я мог бы убежать. Вполне мог убежать чуть глубже в глухие дебри. Честное слово, не понимаю, как позволил уговорить себя и согласился вернуться к работе, хотя иногда кажется, что все произошло – все это – только ради того, чтобы мы нашли друг друга, он и я.

Однако строить догадки и предположения смысла нет. Есть история, которую я собираюсь рассказать, есть жизни, за которые я в ответе. А так как эти жизни во многих отношениях были закрыты для меня, я, где это необходимо, буду уступать место другим рассказчикам; в частности, моему юному другу. Он – истинная душа этой истории, и каждый раз, когда я пытаюсь представить, кто первым прочитает ее, у меня перед глазами сразу встает он. Именно его пальцы скользят по строчкам и колонкам, именно его глаза разбирают мой почерк.

О, я понимаю, мы не можем выбрать, кто прочтет нас. Поэтому ничего не остается, кроме как утешаться мыслью о незнакомце – еще не родившемся, если я правильно понимаю, – который найдет эти записи. И это тебе, мой Читатель, я посвящаю свое повествование.

Пожалуй, перечитаю-ка я все еще раз. Последний. Олдермен[4] Хант, будьте любезны, подкиньте еще полено в огонь…

Начнем.

Повествование Гаса Лэндора
1

Начало моего профессионального участия в деле академии Вест-Пойнт датируется двадцать шестым октября тысяча восемьсот тридцатого года. В то утро я вышел на свою обычную прогулку – хотя чуть позже, чем всегда – по холмам, окружающим Баттермилк-Фоллз. Помню, стояло бабье лето. Листья, даже опавшие, отдавали тепло, которое поднималось вверх – я чувствовал его сквозь подошвы, – и золотило туман, окутывавший фермерские постройки. Я шел один, следуя по тропинкам, серпантином вившимся по холмам… Тишину нарушал скрип моих башмаков, лай собаки Дольфа ван Корлера и, думаю, мое учащенное дыхание – в тот день я поднялся довольно высоко. Я вышел к гранитному мысу, который местные называют Пяткой Седраха, и привалился к тополю, готовясь к финальному рывку, когда вдали, к северу, услышал звук валторны.

Этот звук я слышал и раньше – невозможно жить рядом с академией и не слышать его, – но в то утро он отдался у меня в ушах странным жужжанием. Впервые этот инструмент вызвал у меня удивление. Разве звуки валторны могут разноситься так далеко?

Как правило, такие вопросы меня не занимают. Я не стал бы забивать тебе, Читатель, этим голову, если б не хотел показать, в каком состоянии ума я находился. Дело в том, что в обычный день я бы не задумался о валторне. Не повернул бы назад, не добравшись до вершины, и гораздо быстрее заметил бы следы колес.

Две колеи, каждая в три дюйма глубиной и в фут шириной. Я увидел их, когда шел домой, но отмахнулся, как и от всего остального: от солнца, от стаи гусей. Реалии окружающего мира как бы перетекали одна в другую, так что я лишь мельком глянул на эти колеи и ни разу (что нехарактерно для меня) не прошелся по цепочке причинно-следственной связи. Поэтому представьте мое удивление, когда я, перевалив через холм, увидел на площади перед своим домом фаэтон с запряженным в него конем караковой масти[5].

На козлах сидел молодой артиллерист, но мой натренированный взгляд, сразу определивший звание, уже обратился на мужчину, прислонившегося к экипажу. В полной военной форме, он… словно позировал для портрета. Его с головы до ног окутывало сияние: начищенные до блеска золотистые пуговицы, позолоченный шнур на кивере, позолоченная рукоять сабли. Затмивший солнце – вот таким я его воспринял и, побуждаемый своим состоянием ума, на мгновение задался вопросом, а не связан ли он с валторной. Как-никак, прозвучала музыка, а потом появился этот человек…. И все равно отчасти я стал – очень хорошо помню это ощущение – расслабляться, подобно тому, как кулак распадается на части: пальцы и ладонь.


[1] Атеней – изначально: святилище Афины.
[2] Здесь и далее: за исключением обозначенных случаев, перевод стихов выполнен Г. Буровиным.
[3] Пресвитерианство – направление протестантизма, основанное на шотландской версии кальвинизма.
[4] Олдермен – в США обычно член муниципального совета или другой ключевой муниципальной структуры.
[5] Караковая масть – самый темный оттенок гнедой (коричневой) масти.

Книгу «Всевидящее око», автором которой является Луи Байяр, вы можете прочитать в нашей библиотеке с адаптацией в телефоне (iOS и Android). Популярные книги и периодические издания можно читать на сайте онлайн или скачивать в формате fb2, чтобы читать в электронной книге.