Солнечный луч. Между сердцем и мечтой

~ 2 ~

Конечно же, я лгала! Это был вовсе не тот случай, когда король написал бы мне что-то вроде: «Я готов вас задушить, но не могу выкинуть из головы». Это даже не было ссорой, а решением, которое он принял и продолжал его держаться. Оставалось и вправду ждать, когда государь усмирит свой огонь и снова подпустит меня ближе. Однако герцогиня согласилась со мной, уже по опыту зная, что охлаждение заканчивается нашим примирением, и потому тоже набралась терпения.

Но время шло, а ничего не менялось. Король смотрел мимо меня, я избегала случайных встреч, и так прошло несколько недель с момента нашего возвращения. Наверное, ее светлость вновь накинулась бы на меня с вопросами и требованиями, но в этот раз утихомирить ее на время помог Фьер Гард.

Нет, он ни в чем не убеждал нашу госпожу, но привел в ее гостиную графа Дренга, с которым сошелся достаточно близко после турнира. Оба авантюристы, любители пошутить и сыграть на публику, они недурно ладили. Признаться, я даже немного ревновала моего барона к королевскому графу.

– Ваша милость, – третьего дня ворчала я на Гарда, – его сиятельство дурно на вас влияет.

– Чем же, ваша милость? – удивился Фьер.

– На днях вы были нетрезвы, – заметила я. – И я знаю, кто устроил вам попойку.

– Прошу прощения, ваша милость, – ответил Гард, – но баронесса Гард осталась в моем поместье, а, насколько помню, вы, Шанриз, – баронесса Тенерис, а не Гард.

– Ах, вот как?! – вспылила я. – Тогда я отказываюсь с вами разговаривать. И знайте, что я обижена на вас, ваша милость.

– Полноте, дорогая, – улыбнулся барон, – не злитесь. Просто примите, что мужчины иногда могут позволить себе расслабиться за бутылкой чего-нибудь горячительного, а еще могут позволить себе пошуметь и побуянить вне пределов взоров дам. Однако это никак не влияет на мое отношение к вам, ваша милость. Вы мне по-прежнему дороги, и нашей дружбы я не предам ни за какое аританское красное. А за белое уж тем более, – его улыбка стала шире, и негодник добавил: – Ну, улыбнитесь же мне, ревнивица.

– Какая глупость, – возмутилась я. – Я вовсе вас не ревную, – но сдалась и улыбнулась: – Если только самую малость. – На том и помирились.

Стоит отметить, что с тех пор, как государь узнал о наличии супруги у барона, пусть и не благородного происхождения, жить Гарду стало проще. От него отстали те, кто пытался до того всучить своих дочерей, находя выгодной партию с мажордомом ее светлости, к тому же герцогиня утеряла свой главный рычаг давления на его милость. Впрочем, у нее всегда оставались напоминания о ее милости и угрозы об ее лишении. Но, в любом случае, Фьер теперь не жил под угрозой разоблачения неравного брака без высочайшего одобрения. Правда, считал, что должен быть благодарен за то, что всё разрешилось без потрясений, мне.

– Чушь, право слово, – отмахнулась я. – Государь – разумный человек, он бы принял ваш брак.

– Не скажите, Шанриз, – возразил его милость. – На чаше весов была ревность короля. Известие о моей женитьбе и отношении к супруге стали поводом прекратить видеть во мне соперника на ваше внимание. Если бы не это, уж и не знаю, как бы всё закончилось. Вполне могло и опалой. Но его отношение к вам смягчило удар, превратив всего лишь в обнародованную новость. И пусть те, кто разочарован в своих устремлениях, фыркают, мне это глубоко безразлично.

Но возвращаясь к причине нашей размолвки с моим другом, хочу сказать, что Олив Дренг неожиданно стал моим мостиком, соединившим нас с Его Величеством. Разумеется, он не передавал мне посланий от государя, ни письменных, ни устных, как и ему от меня, но рассказывал то, что было скрыто от моего взора. Так я узнавала новости о жизни Его Величества, и хотелось верить, что король хоть иногда спрашивал своего любимца обо мне. Но, конечно же, я такого вопроса графу не задавала и через Фьера узнавать тоже не рискнула.

Впрочем, наши разговоры не сводились только к нашему повелителю и господину. О нем упоминалось скорей вскользь, чем следовало нарочитое повествование. Я могла после этого задать вопрос, но тему королевской жизни никто не развивал. А в остальное время Дренг шутил и веселил меня и тех, кто присоединялся к нашей беседе. Гард в это время сыпал искрами своего обаяния в другой части гостиной, веселя герцогиню, или же был рядом, и тогда вечер заканчивался больными щеками, потому что если и не смех, то улыбка не сходила с моего лица, да и не только с моего.

– Как же жаль, ваша милость, что вы не мужчина, – как-то сказал мне Дренг, – уверен, что кутеж с вами был бы незабываем.

– Совершенно согласен, – кивнул Гард, я лишь усмехнулась и покачала головой. Будь я мужчиной, мне было бы позволено много больше, чем кутеж.

– Оставим сожаления, – сказала я. – Я – женщина, и эта данность неизменна.

– Не возражаю, – улыбнулся граф. – Вы слишком хороши, чтобы быть мужчиной. Если бы вы оказались юношей, мне пришлось бы вызвать вас на дуэль, чтобы избавиться от красавца-соперника на внимание прекрасных дам.

– Полно, – со смешком отмахнулась я.

– Если вы еще помните, то я объявил вас первой красавицей всего Камерата, – заметил Дренг.

Посмотрев на него, я не смогла не полюбопытствовать:

– Что заставило вас решиться на это, ваше сиятельство? Я видела ваши опасения.

– Во-первых, вы сказали, что разочарованы во мне, а я не могу позволить себе разочаровать даму. Я привык видеть дам довольными… э-э, – болтун прервал сам себя и перешел ко второй части своего ответа: – А во-вторых, государь так пристально следил за нами, что я не мог остаться к этому равнодушным и решил поозорничать. Когда дразнишь короля, это будоражит, не так ли, ваша милость?

Пропустив мимо ушей его вопрос, я констатировала:

– Стало быть, все-таки лгали и просто подшучивали надо мной, называя первой красавицей, – укоризненно покачала я головой, пряча улыбку.

– Ничуть! – искренне возмутился его сиятельство. – Ни словом не солгал. Да и думай я иначе, то не угрожал бы вам дуэлью в случае, если бы вы были мужчиной. Я честен, боги мне свидетели. Им же вы не станете возражать, ваша милость?

– Богам возражать не стану, – рассмеявшись, заверила я Дренга.

Всё остальное время, составлявшее основную часть моего дня, была служба герцогине, опять начинавшаяся с раннего вставания и ожидания, когда ее светлость позвонит в колокольчик, чтобы объявить о своем пробуждении. И так до вечера. Достаточно однообразное времяпровождение, тяготившее меня и вызывавшее протест. Не хватало свободы. Меня душила привязь и невозможность проявить себя как-то иначе, кроме того, что требовала ее светлость.

Быть может, государь и рассчитывал на это, когда оставил мне служение своей тетке. Уже зная меня, он не мог не понимать, как тяжко должно быть мне в установленных рамках, но признавать этого не хотелось, потому что тогда мне открывалось два пути: покои короля или дорога в отчий дом. Можно было выбрать вторую, но тогда с большой долей вероятности можно было предположить, что это окончательно закроет передо мной ворота дворца, а значит, и всякие надежды, как прежние, так и новые – на возвращение Его Величества в мою жизнь. А этого я желала не меньше, чем избранного мной еще в отрочестве пути.

Первый же путь мешало выбрать стойкое убеждение в хрупкости королевской страсти и тем более сомнения в его стойкости и верности. Но! Но даже если я в его покоях продержусь не меньше Серпины Хальт, то однажды появится королева, а с ней я не смогу делить мужчину, которого буду почитать своим. Да что там! Если сейчас, пусть и любовница, но его женщина, то после женитьбы у государя будет совсем другая женщина, а возлюбленная превратится в порочную интрижку? Нет уж. Ничего подобного я вовсе не желала. И я продолжала влачить свое существование фрейлины герцогини Аританской.

Снедаемая всеми этими чувствами, я еле дождалась, когда мне позволят ненадолго отправиться домой, где можно будет выдохнуть и выспаться, а еще отвлечься от дворцовой жизни и невеселых мыслей, терзавших меня, как только я оставалась наедине с собой. И когда этот день настал, я воспарила до самых небес и ощутила легкость, какой не чувствовала с тех пор, когда, как выразилась герцогиня, «безумствовала» на турнире.

Тальма собрала необходимые мне вещи еще с вечера. Ей без меня во дворце было нечего делать, потому моя верная служанка отправлялась со мной и, как и я, сгорала от нетерпения, хоть напрямую и не говорила этого. Но вопросов о моем отчем доме и о людях, живущих там, было немало.

– Как же славно будет выбраться из дворца, – призналась мне Тальма. – Так не повернись, там не пройди, туда не смотри, здесь не слушай. Как из Лакаса вернулись, так совсем никакой жизни.

– Согласна с тобой, – улыбнулась я.

– Скорей бы уж, ваша милость.

– Уже совсем скоро.

А сегодня поутру, когда я проснулась, Тальма была уже полностью собрана, только плащ ее лежал поверх большого дорожного саквояжа. Впрочем, мои обязанности до отъезда никто не отменял, и потому, проснувшись опять привычно рано, я поспешила к своей госпоже. Никогда меня не тяготил так весь церемониал ее пробуждения, как сегодня, когда душой я уже была за воротами дворца. Однако смирила норов, набралась терпения и ожидала, когда же смогу покинуть надоевшие стены.

А еще сегодня был Большой завтрак, на который я отправилась с затаенным трепетом. Пусть мы и не общались с Его Величеством, но я впервые покидала Двор на целую неделю, одобренную герцогиней, а это означало, что буду вдали от государя и не смогу увидеть его даже мельком, да и услышать о нем тоже. Мне было любопытно, тронуло бы его известие о расставании, или же он остался бы к нему равнодушен?